ИнформПартнеры

Рассказ-быль “Бабушка”

Фемида История эта произошла несколько лет назад. Судили “бабушку”. Так называли подсудимую все свидетели, проживавшие с ней в одном дворе. Наслушавшись их за время процесса, прокурор однажды оговорился и сказал в своей обвинительной речи: “Обдумав заранее преступное намерение, имея умысел на лишение жизни пострадавшего, бабушка, простите - обвиняемая…”

Сама подсудимая отвечала на все вопросы коротко. Обвинительные и защитительные речи выслушивала, казалось, совсем безучастно. А когда ей предоставили последнее слово, сказала только: “Что говорить? Все - по справедливости. Только Аннушку все равно не вернуть…”

Присутствовавшие на суде были разочарованы. Ожидали, что “бабушка” попросит суд о снисхождении, напомнит о своем возрасте, ранениях и болезнях, о том, что была на фронте, имеет ордена и медали…
Но обвиняемая, Евдокия Семеновна Семенова, ни о чем этом говорить не стала. Последнее слово заняло у нее меньше минуты.

Объявили перерыв. Судья Алевтина Федоровна Алферова, элегантно одетая женщина лет пятидесяти, с лицом, непроницаемым, как стекло на дверях с табличкой “Без приглашения не входить!”, и заседатели - пожилой секретарь машиностроительного завода Иван Петрович Зимин и молоденькая учительница Нина Николаевна Левченко - удалились в совещательную комнату.

Иван Петрович - крупный седовласый, усатый мужчина, похожий сразу на всех положительных героев “эпохи советского кино”. Нина Николаевна - тонюсенькая, по виду очень застенчивая.

Совещательная комната выглядела совсем по-домашнему. Аккуратные шкафы, стол вроде обеденного, покрытый льняной скатертью, стулья. В одном из углов - сейф, на подоконнике - электросамовар.
Алевтина Федоровна, как только вошла в комнату, по-хозяйски включила в розетку штепсель самовара, принялась доставать из шкафа, расставлять на столе чашки с блюдцами, сахарницу, вазочку с печеньем…
- Ну-с, товарищи заседатели, - бодро объявила судья, - побалуемся чайком, а заодно и обсудим приговор. Ничего, что я к вам так - “товарищи”? Теперь все больше “господа”!

- Конечно, ничего! - живо откликнулся Зимин. - Товарищи, господа… Какая разница? Как говорится в анекдоте, лишь бы человек был хороший!. Верно, Нина Николаевна?

- Конечно, конечно! - поспешила согласиться учительница и при этом покраснела.

Нина Николаевна была застенчивой, краснела иной раз по самым незначительным поводам, но характер имела твердый. Выслушивая плаксивые объяснения лодыря, оправдывавшего собственные пробелы в знаниях, могла трижды при этом покраснеть. Но двойку в журнал все же ставила.

Она вообще весьма серьезно относилась к своим обязанностям. Перед слушанием дела Семеновой попросила разрешение ознакомиться со всеми материалами. “Хотите прочесть пять томов? - удивилась судья. - Зачем вам эта морока? Познакомьтесь с обвинительным заключением. Четыре странички. Подробности узнаете по ходу слушания. Мы с Иваном Петровичем будем рядом. Если нужно, и подскажем, и поможем. Ошибиться не дадим!”

- Не дадим! - уверенно подтвердил стоявший рядом Зимин. - Суд у нас - коллективный. Судьи, заседатели - все из народа. Законы - нормальные, сроки - реальные. Не так, как у них. Я вчера по телевизору кино смотрел про ихний суд. Судья стукнул по столу молотком и объявил: “Сто лет тюрьмы!” Представляете? Сто лет! Люди столько не живут!

- С вашего, Алевтина Федоровна, разрешения я все же прочитаю эти пять томов, - сказала тогда Нина Николаевна и покраснела до корней волос.

…Судья Алферова заварила чай, разлила его по чашкам, пригласила заседателей к столу.
- Несложное сегодня дело, - сказала она, помешивая сахар ложечкой. - Свидетели - убедительные, очевидцы. Подсудимая все подтвердила. Орудие убийства - вот оно (судья указала взглядом на сейф, в котором находился пистолет, “проходивший по делу”). Что имеем в итоге? Умышленное убийство при отягчающих вину обстоятельствах, незаконное приобретение и хранение огнестрельного оружия. В общем - никак не меньше десяти лет в колонии общего режима…

- Не сто, во всяком случае, как “у них”, - заметил Зимин.
Заседатель Левченко вздохнула:
- Горе ее подтолкнуло. Боялась, что уйдет негодяй от возмездия. А пистолет этот ей сам маршал Жуков вручил…

Натренированным за многие годы судейской работы чутьем судья Алферова почувствовала в этом обмене репликами между заседателями возможную угрозу привычному единогласию, с которым следовало принять приговор.

- Чувства, дорогие мои коллеги, - сказала она, - важны. Но закон - превыше всего. В том числе - и чувств. Перед законом все равны! Молодые и старые, заслуженные в прошлом и незаслуженные, здоровые и инвалиды… Остался бы, к примеру, в живых этот потерпевший в результате преступных действий Семеновой Сидоров Константин, думаю, и ему бы пришлось отвечать перед судом за свои поступки. Совращение несовершеннолетней, возможно, даже изнасилование, причастность к суициду… Суицид означает самоубийство.

- Я знаю, - в очередной раз покраснев, заметила Нина Николаевна.

В том, как это было произнесено, Алевтине Федоровне послышался признак возможного будущего несогласия с текстом приговора, который она готовилась продиктовать.

* * *

Пока в совещательной комнате решалась судьба приговора, в зале судебного заседания оставались только подсудимая и конвоиры - молодые парни в камуфляжной форме. “Бабушка”, белая как лунь, с худым, морщинистым, когда-то, видимо, очень красивым лицом, сидела за деревянной загородкой, прикрыв глаза и, казалось, дремала. На самом деле мозг ее напряженно работал. Одни видения сменяли другие… Вот предстал перед ней двор дома, где она еще совсем недавно жила. Знакомый до каждой щербинки на асфальте. С пожухлой травой на вытоптанных газонах, с деревьями, которые когда-то были тонкими прутиками, а потом вымахали выше крыши..

Двор образовывали три старых дома. На первом этаже одного из них она прожила почти полвека. Сначала с дочкой Аннушкой. Потом - с внучкой - Аннушкой-второй. В последние годы из-за давних своих фронтовых ранений, болезней из квартиры выходила не часто - только в случае крайней необходимости. Во всех трех домах “бабушку” знали и уважали. За незлобивый характер. За фронтовое прошлое. За то, что всегда, если могла, одалживала деньги из своей военной, инвалидской пенсии и приработка… В прошлом ее были сиротство, детдом, школа, война, счастливое, казалось, замужество. Расписались, как-то сказала она, мы с Ваней, как после в песне пели: “Расписались на рейхстаге, а потом и на бумаге…” Но пришла беда. Отец еще не родившейся Аннушки случайно подорвался на мине. Демобилизация. Рождение дочери. И вот она уже в этом доме, в этом дворе…

Пенсия оказалась небольшой. Старший лейтенант запаса Семенова, умевшая до этого только ходить в разведку, командовать взводом, орудовать саперной лопаткой и стрелять без промаха, довольно быстро научилась шить. Со временем даже стала самой модной портнихой в квартале. Подросла Ванина дочка Аннушка, вместе с матерью шить, зарабатывать приспособилась. Внешностью пошла не в красавицу мать, а в отважного, доброго, но не слишком красивого погибшего отца. Застенчивая, робкая, замуж она не вышла. Так, без мужа, дочку себе родила и умерла при родах, оставив девочку на попечении Евдокии Семеновны. Как же любила бабушка свою внучку! Обшивала, обихаживала, вкусности разные для нее готовила! Прихрамывая на больную ногу, водила девочку в музыкальную школу и на гимнастику, фигурное катание… Радовалась безмерно, что Аннушка-вторая вырастала на нее, какой она была в детстве, в юности, похожей.

Однажды соседка зашла к Евдокии Семеновне и предупредила многозначительно: “Береги, Семеновна, внучку. Во дворе говорят - Котька Сидоров на нее глаз положил!” Евдокия Семеновна знала Сидорова - красивого, нахального парня, жившего в соседнем доме. “Дворовая общественность” почти единогласно считала его “конченым”. Школу бросил, нигде не работал, несколько раз уже сидел за хулиганство и мелкие кражи… Говорили, что он и “травкой” приторговывает, молодежь дурманом заманивает… На всякий случай бабушка тут же предупредила внучку. “Хм! - фыркнула Аннушка-вторая в ответ. - Сто лет в обед он мне нужен! Видала я таких!” И убежала по каким-то своим делам. А неделю спустя наступил самый страшный день в жизни бывшей фронтовой разведчицы. В то утро младшая Аннушка убежала из дома рано, ничего не сказав, куда и зачем идет. А четыре часа спустя вынесли ее из подвала на носилках, с сине-красным следом от веревки на шее. Приехала милиция, машина скорой помощи. Народу набился целый двор.

“Это ее Котька Сидоров в петлю толкнул, - судачили во дворе. - Обещал растрепаться, что она гуляла с ним, сама ему на шею вешалась…”

Сидорова задержали и через два дня выпустили - ввиду недостатка улик…

После всего случившегося Евдокия Семеновна почувствовала, будто она сама тоже умерла. Сутками сидела в кресле у окна в забытьи. Приходили к ней соседки, приносили еду, безуспешно пытались ее разговорить…
Однажды, когда сидела вот так, забывшись, услыхала под окном знакомый пьяный голос того самого Сидорова. Сразу слетело с нее оцепенение. Слух, все нервы обострились до предела. Осторожно приоткрыла окно и услыхала:

- Я на Аньку с корешем поспорил и выспорил. Дал ей курнуть. Она, видать, в первый раз - голова и закружилась. Дальше - сам понимаешь, лови момент удачи! Очмонялась она и ко мне с претензиями. А я ей: “Молчи, дурочка, пока не засветилась. А не то я могу - со всеми подробностями!”. “Я, - говорит, - жить не буду!” “Ради Бога, - отвечаю, иди, вешайся! Могу с веревкой пособить!” Снял во дворе бельевую веревку, сунул ей в руки. Шутейно, конечно. Думал - испугается, замолчит. А она - в самом деле…”

Кровь прилила к лицу Евдокии Семеновны. Жгучая ненависть наполнила все ее существо. Такое уже бывало когда-то. Последний раз - в сорок пятом. На Зееловских высотах, под Берлином. Вышли на нее три фрица. Старший лейтенант Семенова всех их - в упор! Четвертый, полковник, вышел из блиндажа с поднятыми руками, и она его сама в штаб отвела. Маршал Жуков потом ей лично орден вручил, приказал, чтобы пистолет - “вальтер”, из которого она троих уложила, оставили, надпись на нем выгравировали и разрешение выписали…

Пистолет все эти годы пролежал у нее в комоде. Уже в ходе следствия узнала Евдокия Семеновна, что разрешение маршала было недействительным. Ей следовало давным-давно сдать пистолет в милицию или получить на его хранение специальный документ. Впрочем, после случившегося это уже не имело никакого значения.

…Евдокия Семеновна вспомнила о “вальтере”, как только услыхала пьяные откровения за окном и нахальный смех виновника гибели Аннушки. Достала из комода оружие, сдвинула бугорок предохранителя, дослала патрон в патронник. Сунула пистолет в карман халата и, прихрамывая, вышла во двор.

Пьяный Котька Сидоров сидел на скамейке с приятелем и весело смеялся. На “бабушку” сначала не обратил внимания. Только когда увидел направленное на него дуло пистолета, осекся на полуслове, испуганно заморгал: “Ты че, бабка? Че?” - успел только произнести. Евдокия Семеновна нажала на курок и стреляла до тех пор, пока не кончились патроны. Спустя мгновение виновный в гибели ее Аннушки враг лежал на асфальте в луже крови. Приятель его трусливо убежал. Из дома высыпали жильцы. Евдокия Семеновна, ни на кого не глядя, пошла со двора в милицию…

* * *

- Жаль, господа-товарищи народные заседатели, - с обидой сказал судья Алферова, - что сегодня не получилось у нас дружной, слаженной работы, единого мнения. Такого, скажу вам откровенно, на моей памяти еще не было. Вы, Нина Николаевна, конечно, имеете право написать свое, особое мнение. В дальнейшем, боюсь, нам с вами будет сложно работать…

Евдокию Семеновну осудили к шести годам лишения свободы.
Спустя год, в лагере, она умерла.

Предыдущие статьи сайта
Последние статьи
© Портал Анет.Донецк.Украина
Карта сайта
Письма в редакцию - andsale@hotmail.com